Наукова бібліотека України

Останні надходження

Loading
Культурные модусы социального знания
статті - Наукові публікації

Наумова М.Ю.
канд социол. наук, доцент кафедры отраслевой социологии Киевского национального университета имени Тараса Шевченко

В статье содержится попытка концептуализации феномена социального знания как основы социального семиозиса и допредикативного регулятора практик. Определяется онтологический и гносеологический статус социального знания в контексте культуры, механизмы его объективации и стандартизации, уровне кодификации, от первичных схем означивания социальной реальности в сложных дискурсивных формаций.

Ключевые слова: социальное знание, коммуникация, культура, социальный семиозис, социальная интеракция, естественная установка, конвенционные значение (представления), порождающие принципы практики.

Когда речь идет о необходимости осмысления социокультурной ситуации в Украине, обычно апеллируют к ее неопределенности и неосмислености, в отсутствии или неадекватности официальных номинаций, сложности ориентации в различных версиях социальной реальности, воспроизводимых медиа. Впрочем, никто не отрицает, что социальная связь существует и перманентно восстанавливается.

Здесь возникает вопрос: за что поддерживается относительная стабильность украинского социума, каким образом человек ориентируется и выживает в этом мире, если структуры бывшей советской сознания существенно деформированы, а новые определения общей социальной ситуации или отсутствуют, или не получили статуса социально аксиоматического знания? Несмотря полную несостоятельность идеологических наименований и вариативность описательных моделей реальности, неуверенность рефлексии, вряд ли уместно говорить о пустоте сознания, или социокультурной ситуации, которую принято называть аномией [1]. А неспособность к называемым и вер-бализаций со стороны легитимных сенсотворцив вряд ли можно характеризовать как глубинную кризис рациональности, ведь минимальная смысловая единство, необходимая для поддержания социальной интеракции, обеспечивается отнюдь не благодаря им. Пространство общих смыслов рожденный на почве когнитивных конструктов конвенционного знания, общих принципов видения, оценки и действия.

Стабильный социум опирается на укоренившееся в структурах социального знания естественную установку, согласно которой мир рассматривается как самоочевидна данность, а реальность повседневности - как упорядоченная и непроблематично. Здравый смысл и допредикативни формы практического мышления можно, таким образом, рассматривать как неоправданное и не единственный источник социальной стабильности. К тому же, плодотворное даже существенно смещенных координаты.

Вместе с тем, отсутствие четких представлений об особенностях генезиса и динамики конвенции-онных социальных значений, а также механизмов закрепления или стандартизации их как интерсубьективних образцов смыслообразования отнюдь не способствует преодолению идеологического кризиса и в целом негативно сказывается на принятии управленческих решений.

Итак, объектом исследования является социальное знание как «общезначимые» обыденные представления о «порядке вещей» и действий, схематизм оценки и практические рецепты поведения, которые сводят на нет возможную проблематичность взаимодействия и обеспечивают эффективность многочисленных социальных практик. А предмет - статус социального знания в системе культурных практик

Целью этой статьи является попытка концептуализировать феномен социального знания как базовой когнитивной структуры, организует социальный опыт индивида и предшествует любой практике как культурного феномена.

Знания в контексте концептуально дискурсивного постижения социального мира

То, что традиционно понимается под «знанием», точнее то, что социально-гуманитарные дисциплины без дополнительных обоснований подводят под концепт «знание», включает в себя разнообразный мир языковых и символических репрезентаций. Это - корпус гетерогенных по структуре и форме, степени универсальности, обоснованности и механизмами трансмиссии дискурсивных моделей осмысления и объяснения человеком собственного мира. В роли знания рассматриваются все формы описания реальности в данной культуре, которые претендуют на значимость от имплицитных, дорефлексивного практических схематизм повседневности, порождающих рациональные практики устных нарративов, транслирующие традицию, к научным статьям и статей конституции, продуктов медиа и свободного искусства.

Если говорить о наиболее эксплуатируемые в гуманитарном и социологическом дискурсе попытки различения типов и форм знаний, а также основных проблематизаций, то условно их можно свести к следующим.

В гетерогенной коммуникативном пространстве выделяют два полюса: обще-значимое, универсальное, институционализированы знания и разнообразные когнитивные формы субъективного опыта индивида. В первой категории надличное и «объективного» знания исследуются универсальные ценностно-нормативные структуры осмысления реальности: кодифицированные юридические нормативы или частично эксплицированы моральные императивы, выраженные в нарративных формах культурной традиции (мифы, сказки, пословицы, доставит нормы), а также институционализированные формы выработки знания, которые претендуют на поиск истинных репрезентаций реальности в рамках научного дискурса. Что касается другого полюса - индивидуального запаса знаний, который определяет субъективные установки оценки и действия, он обычно рассматривается как производный, конституирован в процессе интериоризации индивидом определенного ансамбля культурных смыслов. Когнитивные структуры индивида и все индивиду?? Ный запас знаний рассматриваются преимущественно как результат усвоения уже имеющихся в культуре анонимных структур порождения смысла в процессе социализации.

Нельзя обойти вниманием и традиционное различение знаний, включенных в «игры истинности и ложности» и знаний другого типа, которые не вписываются в контекст денотативной модальности - знаний нормативного порядка. Такое распределение глубоко укоренился в подсознании теоретиков как своеобразная «бинарная оппозиция» со времен расцвета немецкого идеализма. Результат распределения разума на когнитивный или теоретический, с одной стороны, и практический, - с другой, вызывает разведения, соответственно, двух типов организации знаний, по срокам Рорти, «нормального» и «ненормального» дискурсов [2]. В первом случае речь идет о знании, ориентированное на поиск достоверных и обоснованных репрезентаций реальности в рамках правил порождения и соотнесение высказываний, отрабатываемых в ле ги-муючому эту языковую игру философском дискурсе. Другой полюс составляют знания, «подпитывая» нормативные системы, которые не имеют других обоснований, кроме социальной практики. Причем, через синкретичность и только частичную экспликацию последнего исследовательский интерес концентрируется преимущественно на формах институционализированного, легитимирующих себя знания.

В социологических проектах знания нередко дифференцируют в зависимости от практик, оно обслуживает, и в поле которых это знание конструируется, а также по типам социального действия. Вспомним, к примеру, общеизвестную классификацию Ю. Хабермаса:

практики производства (или стратегическая, телеологическая действие), требующие технических инструментальных знаний и задействуют естественные и технические науки

«техники подчинения» (норморегулирующий действие), позволяющие определять поведение индивидов, приписывать им определенные цели и задачи; эта сфера соотносится с корпусом эксплицированы в нормативных системах знаний о институционализированные стандарты социальной деятельности

техники сигнификации (драматургическое действие). К этому типу классификаций можно отнести и тематическое членение знаний на поля, сконцентрированы вокруг различных институтов - права, этики, политики.

Классификация и, соответственно, рассмотрение имеющихся в культуре знаний, учитывая пространство их релевантности, - универсальные и общезначимые смысловые системы, с одной стороны, и «специфические» когнитивные конструкты, разделяемые некоторыми социальными категориями (специфически ролевое знание, скажем ) - с другой. С этим разрешением можно соотнести членения совокупного знания по принципу его темпоральной модальности. Здесь, как правило, различают, с одной стороны, знания, организованные в стабильные и общезначимые «символические универ-суммы», которые представляют универсальные ценности и функционируют как нормативное основание любых форм социальной интеракции (право, религия и т.д.), а, с другой - такие пучки значений, спонтанно возникают и свободно движутся, наделяя культуру образом «текучей спонтанности». В этих рамках рассматриваются феномены, циркулирующих в массовой коммуникации, быстро умирающие причудливые, отмирающие впоследствии и мгновенно изменяемые одновременно с трансформацией социальной ситуации. Распространено тенденция сочетать обе приведенные классификации. Впрочем, заметим, что на корни этого бинар можно встретить в построениях традиционной гносеологии. А именно, в известном со времен греков противопоставлении знания и мысли-доксы.

На основании этой достаточно схематической зарисовки перспектив и классификаций в традиционных исследованиях знания, можно, однако, сделать определенных выводов относительно подходов к исследованию природы и механизмов функционирования его в обществе. Традиционные модели исходят из неявной установки, знания есть нечто субстанциональное и раз открытые, «найдены», осознанные истины способны превращаться в различные формы и свободно циркулировать в социальном пространстве. Такая концептуализация основывается на предположениях, что:

знания более или менее полно и правильно отражают присущую сознания «объективную» реальность

знания представляет собой субстанцию, содержащую некоторую информацию, какую-то «уже имеющуюся» сенсову единство, обычно предполагает его полную усвидомлюванисть

в социальном поле знания выполняют регулятивную функцию, нормализуя отношения между различными социальными единицами, обеспечивая необходимый для поддержания социальной связи «коммуникативный минимум»

и, наконец, еще один существенный момент: различные дискурсивные системы, которые объективирующих все имеющиеся в культуре знания, рассматриваются как принципиально спиввимирювани, т.е. такие, которые подчинены одной и той же множестве правил, которые позволяют достичь согласия - констатировать сопоставимость или непротиворечивость всяких высказываний. Поскольку такой проект трудно осуществить и «нет никаких оснований считать, что можно определить метапрескрипции для всех языковых игр» [3, с. 154], выражения, которые невозможно вписать в априорно Постулированная систему правил «хорошего дискурса», признаются маргинальными элементами в семействе дискурсов: им отказывают в конструктивной роли и любой значимости для социальной практики. Разумеется, речь идет, конечно, о «ненормальный» - религиозный, повседневный, литературный дискурс т.п.. «Регулятивная идея» такой идеологемы заключается в стремлении достижения исчерпывающего, общезначимого описания и прояснения действительности, разворачивается в пределах априорно установленных структур порождения такого дискурса.

Таким образом, знание только май?? Слюе значение и не является сенсопороджуючим, - оно лишь медиатор, передающий смысл. Эти «позитивистские аксиомы» заслуживают детальный рассмотрение.

субстанциальной концепция знания

В представлениях о природе знания и до сих пор «играет» метафора зеркала природы. И сегодня гуманитарные дисциплины не лишены предположения о природе познания как о взаимоотношениях между субъектом и объектом. Знания в такой интерпретации представляют собой более или менее точные репрезентации феноменов, наблюдаемых - как екстериорних, так и внутренних. А человеческий разум предстает в образе «огромного Зеркала Природы» [2]. Вся епистемоло-логическая традиция со времен Декарта моделирует знания на восприятии, а получение новых достоверных знаний и легитимацию их как истинных рассматривает как рефлексивную процедуру, возможную благодаря специальным ментальным процессам. Так, мы до эксплуатируем эту модернистскую метафору, рассматривая знания как корпус дискурсивных образований, продукт воспроизводительной способности человеческого разума, непременно вписываемая в «игру истинного и ложного». Презумпция истинности знания сохраняется и тогда, когда рассматривают достижения согласия по поводу практических, этических или эстетических дел. Даже если в духе прагматического поворота в гносеологии, лингвистике и социологии концепт знание становится тем, говоря словами Джеймса, «во что лучше верить», а не «точной репрезентацией реальности» и даже если обоснованность знаний становится предметом дискурса и социальной практики, природа знания, его онтологический статус не меняются. Такой подход лишь переносит проблему обоснованности знаний из сферы специфического отношения между идеями и объектами, «словами и вещами» в область отношений между человеком и соображениями (Р.Рорти) [2]. Достоверность знания определяется степенью его социальной обоснованности как некоторой веры (Пирс, Джеймс, Дьюи, Витгенштейн, Селларс, Куайн) или как победы в аргументации (Апель, Хабер-мас) и уже не рассматривается как точность репрезентаций екстериорного. Но такое переориентация не затрагивает определение знания в терминах средства или инструмента социальной коммуникации как медиуму между индивидуальными практиками и системой институтов, выполняет преимущественно регулятивную функцию.

Знание, следовательно, выступает неким посредником между уже конституированной системами объектов и институтов и социальными агентами. Знание рассматривается как непременный атрибут любого социального связи: в категориях общего знания происходит определение ситуации взаимодействия со стороны участников интеракции; регламентирующий прессинг институтов не мог бы осуществляться вне знания агентами соответствующих нормативов и степени риска невыполнения их, знание в форме нарративов обеспечивает трансляцию универсальных культурных ценностей, а следовательно, и интеграцию событий личного выбора в некоторую осознанную историю.

Но даже осознаваемое таким образом знания включает в себя отражение какой-то вторичности. Еще раз подчеркнем этом моменте: знание как достояние агента постулируется как средство эффективной социальной коммуникации и в этом смысле - как адекватная репрезентация екстериорного социального контекста или внутренних состояний. При этом конституенты знания есть определенный социальный субъект (индивид, группа, институт), а описание его динамики, трансмиссия в некотором социально-культурном пространстве замыкается на исследовании процессов его объективизации в различных дискурсивных и материальных системах (экстериоризации ') и интериоризации в процессе социализации [4]. В социологической традиции можно почувствовать неявно присутствующую тенденцию рассматривать знания как инструмент «подчинение» человека определенной цели. Иначе говоря, знание - в основном нормативного порядка - рассматриваются как регулятор конституирующих деятельности институтов по шлифования индивидов, сопротивляются. В такой перспективе знания - это своеобразная среда и средство интеграции всех единиц социальной системы, одновременно его считают производным и структурированным институтами элементом.

В подобных субстанционалистських взглядах на феномен знания нет ничего удивительного - ведь такое видение навязывают непосредственные интуиции обыденного опыта, в которых единственными реалиями признаются совокупности объектов и их характеристики. Следовательно, знание, исходя из вызываемого им воздействия на практике, непременно концептуализируется и рассматривается исключительно как объективированного в различных дискурсивных системах как институционализированных элемент в структуре социальной интеракции. В этом русле только объективирован в дискурсе или символических объектах значения, полностью осознаются агентом и задают мотивационную динамику его рациональной деятельности, подпадающих под концепт знания.

Такой подход, впрочем, элиминирует из сферы исследовательской внимание целый спектр феноменов, достойных внимания. Дело в том, что рационалистическая идея «прозрачности» и интеллигибельности мира является относительной. Человек, «коснулась социальная действительность», а не только «знающий социальной действительностью, она должна быть признана и присвоена, а не только познана. В социальной действительности нельзя «войти», из нее нельзя «выйти»: она то, почему агент всегда принадлежит »[5, с. 276]. Практика агента является своего рода интенциональность без интенции, дорефлексивного акт бытия [6, с. 36]. А исходным отношением агента к социальной действительности как раз и является «причастность», воплощенная в реальность самого агента, «онтологическая соучастие», доксичне отношение как «онтологическая ангажированность» [7, ​​с. 213-21 А]. Такое доксичне или практическое отношение агента к социальной дийс?? Ости находится «в» или «по ту сторону» интенционального отношения, и именно его поздний Хайдеггер определял как «немыслимое». Поэтому принципиально важным в опыте социальной действительности и в работе с его структурирования является то, что он "... предполагает обращение к практикам ниже эксплицитного уровня представления и вербальных высказываний »[7, с. 65].

Это означает, что в основу большинства повседневных практик положено не сознательный, рациональный выбор агента, а практические схемы в виде додискурсивних систем или конструктов ориентации в социальном пространстве. Такие практические, информационные схемы оказываются когнитивными конструктами - категориями восприятия, оценки, а также, - и, следовательно, могут рассматриваться как знания. Есть основания утверждать, что кодифицированные (объективирован) в дискурсе знания составляют отнюдь не большую часть всего того, что можно определить в терминах знания и является порождающих принципу практики. Можно утверждать также, что эти дискурсивные формации разной степени оформленности и сложности представляют собой лишь экспликацию устоявшихся, кристаллизованных в традиции прагматических образцов, формул восприятия, понимания, оценки и взаимодействия.

Факт существования таких дорефлексивного регуляторов восприятия, оценки и действия не вызывает сомнений. Действительно, большая часть действий и даже выработки суждений происходит за чертой понимания. Осмысление действия другого, и своей собственной происходит прошлым числом и с определенной долей случайности (вероятности). Собственно, даже «отцы-основатели» социологии, которые посвятили себя созданию теории, способной сделать практику разумной, не возражали этого. «... Мы едва способны, неявно и часто неточно, рассмотреть истинные причины, заставившие нас действовать, и природу наших действий ... », - утверждает Дюркгейм [8, с.

395-396]. Да и Вебер, отмечая сложность миссии социолога по моделированию рациональной социального поведения, так же как и Дюркгейм, констатирует: «Предполагаемый смысл» реального поведения части осознается нечетко или не осознается вообще. Действующий индивид лишь непосредственно «чувствует» этот смысл, впрочем, отнюдь не знает его, «ясно его себе не представляет»; в своем поведении он в основном полагается на инстинкт и навыки. В реальной действительности действительно эффективна, то есть вполне осознанная и поняла по своему смыслу поведение - всегда только крайний случай »[9, с. 624]. То есть, конструируя смысловой континуум мироздания - всех предметов и взаимодействий, окружающих нас каждый миг бытия, - мы не рефлексирует по поводу того, каким образом эти смыслы генерируются. Смысл всегда предстает перед нами как уже настоящее и вполне объективный: в этом заключается одно из предположений естественной установки.

Но тут появляется другой вопрос. Даже если, вне всякого сомнения, остается «неусвидомлюванисть» большинства повседневных действий (что, безусловно, не означает отсутствия рациональности в поведении), можем ли мы рассматривать конструкты, учредители любой процесс смыслообразования, в терминах знания? Можем ли мы утверждать, что эти «порождающих принципы» практик, в частности типизированные конструкты обыденного мышления, - практические классификации, системы ожиданий, схемы рутинных операций и действий, которые функционируют за чертой, «по ту сторону» сознания и дискурса, все же представляют собой когнитивные феномены, кое-что, что можно рассматривать как знание? Ведь, как мы говорили выше, традиционная социология, так же как и модернистская наука в целом, отрицает апелляцию к «чисто опытных», спонтанно рожденных в рутине повседневных практик проявлений человеческого сознания и самосознания, всего того, что пренебрежительно называется ней смыслом, не говоря уже о «подпороговые» структуры. Сомнительным представляется и применение предикатов «дорефлексивного», «додискурсивне» относительно термина «знание». Однако мы отбросим подозрения в «предрассудок» и сделаем их предметом исследования.

плюральность типов рациональности и модусы знания

Здесь нужны некоторые уточнения. Казалось бы, «социальные представления», рожденные в стихии интеракции, из-за их специфическую рациональность трудно подвести под традиционный концепт «знание». Классический идеал рациональности выдвигает к процедурам получения и представления знания такие требования, которым прагматичные схематизм восприятия и оценивания отвечать не могут. Однако мы рассматриваем их как социальное знание, как когитальни феномены, но другой, специфической модальности. Принципиальные моменты этого различения сводятся к следующему: во-первых, имплицитные конструкты социального знания доконцептуальни и нерефлексивное, а следовательно, не систематические и не предметные, в отличие от концептуально-дискурсивных форм знания, во-вторых, актуализируясь непосредственно в момент рождения содержания, социальное знания порождает ситуативные уникальные смыслы, которые лишь частично поддаются объективации, в-третьих, социальное знание не может рассматриваться в денотативной модусе в терминах «истинности /ложности». Единственным критерием «адекватности» информационных схем служит их надежность - успешное завершение практики.

По всей несоответствия практических схематизм моделям дискурсивного знания невозможно отрицать разумность большинства повседневных социальных практик. Следовательно, когнитивные конструкты социального знания вписываются в другой тип рациональности, представляют собой другую модальность бытия знания - прагматическую, основные характеристики которой мы как раз и попытки выяснить.

«Бессистемное» знания. Классический идеал рациональности предполагает увязывание всего приобретенного достоверного знания в какой-тосистему взаимосвязанных высказываний (суждений). Эта система суждений, проясняют истинные и закономерные связи бытия, основанная на принципах каузальности - причинно-следственной схеме, аналитическом вскрытии предмета отделении факторов, поиска посылок. В идеале (научный дискурс) такое знание предполагает выверенный и обработанный терминологический аппарат, систему процедур верификации своих положений и получения в перспективе статуса законных представлений о «природе вещей». Социальное знание, вопреки «образцово-показательном» научном дискурсу, дискурсивное, не подлежит генерализации и трансляции на аналогичные прецеденты. Прагматические схематизм не могут представлять собой систему вследствие менее двух обстоятельств. Во-первых, хотя многие социально значимых образцов объективированного в дискурсе и институционализированные, они, однако, работают как набор схем интерпретации на индивидуальном уровне в качестве автоматизмов. Поэтому, мы не можем говорить о осознаваемую систему или иерархию этих паттернов восприятия и деятельности. Наверное, существует какая-то матрица расположения их на глубинном психологическом уровне, содержащей различные «системы» различий, классификаций объектов, их характеристик и других всевозможных аспектов ситуаций. Но соотношение отдельных фрагментов этой, бесспорно, целостной субъективной матрицы значений вряд ли можно представить как причинно-следственная связь - здесь скорее оказываются некаузальни семантические зависимости. И опять же нельзя утверждать об объективности взаимообусловленности конструк-тов социального знания, поскольку она присуща только этому конкретному индивиду и одном другом. Отсюда вытекает другая причина, по которой конструкты социального знания невозможно представить в виде системы типизаций или концептов (что пытается сделать, например, Т. ван Дейк). Переживание и понимание социальной действительности ни в коей мере не связаны с чистым применением правил или механическим переносом какой-то «системы» оценок на ситуацию. Этот аспект работы социального знания тщательно разрабатывается этнометодологи. Гарфинкель и Мак-Хью отмечают вероятностном характере смыслов, приписываемых различным аспектам ситуации [10, 12]. Эта уникальность ситуационного порождения смысла наводит на размышления, что рождение социальных значений именно представляет особый вид опыта, который невозможно анализировать в терминах системности и причинности. Но это не означает, что набор паттернов восприятия, оценки и действия является бессистемной совокупности. Просто для выражения различных типов некаузальнои зависимости пока не существует адекватного социологического словаря.

Синкретичность «социальных представлений». Дискурсивные системы объективного знания тематизовани. Критериями такого различения служат сферы получения или применения его: дисциплинарный академический дискурс, знания, «обслуживающих» различные сферы социальной практики: политику, экономику, управление, право. Каждая из таких дискурсивных формаций представляет собой относительно замкнутое образование с отработанными приемами порождения дискурса типа, причем демаркация между такими системами, как правило, институционализирована. Социальное знание не тематизоване, его отличает полнота, своего рода тотальность охвата различных аспектов ситуации, в которой находится агент. Схемы, благодаря которым происходит мгновенная синтетическая оценка обстоятельств, раскладывают их в различных семантических плоскостях, чтобы потом вылиться в комплексную оценку контекста интеракции. К тому же, полнота или глубина восприятия различных социальных аспектов ситуации, а точнее, учет этих инвариантов зависит от социальной компетенции агента, от объема и структуры капитала его имеющегося знания.

Через такую ​​свою синкретичность социальное знание (а точнее, сфера его проявления - повседневная коммуникация) является не единственным местом, который предотвращает распад социальной жизни на сепаратные сферы. Пространство жизненного мира лишен, казалось бы, какого-то главного принципа организации, где различные порядки смыслообразования не перекрываются общим порядком, впрочем, остаются единственной сферой, которая собирает и удерживает целостность социального. Именно здесь социальное знание выступает когнитивным основанием рождения социальности из духа повседневных коммуникативных практик.

Генезис конвенционного знания. Социальное знание формируется непосредственно в процессе интеракции, когда агент на основании многочисленных едва уловимых нюансов оценивает сущность происходящего. Его можно представить как знание-понимание (в отличие от знания-репрезентации) на основе непредикативное-символических форм, не способных к дискурсивно-логического выражения. Это знание живет на какой-то грани, оно укрепляется в крайней сфере понимания, «где свое и чужое играют друг в друге, не требуя при этом согласия, основанной на единстве» [11, с. 46]. Рождение содержания (экспликация, проявления, а следовательно, и подлинное бытие) знания происходит в моменте здесь и сейчас, в мгновения считывания ситуации, моментальной оценке всех нюансов ее. Капитал схем интерпретации латентный, невидимый, имеющийся виртуально и актуализированный в момент рождения смысла, чтобы сразу перестроиться, переинтерпре-ваться самым ходом узаемодии; такое знание никогда не является, оно процессуальное: рожденный в некотором контексте смысл уже проблематичен, он находится в модальности «вероятно », он всегда открыт для коррекции или дополнения. Пространство рождения социального смысла - место духа социального знания,что появляется. Социальное знание - это не сфера, как иногда считают, где хранятся своего рода смысловые осадки уже постоянных, бывших смыслов. Социальное знание сказывается на кодифицированных стереотипах восприятия и поведения, обеспечивая необходимый минимум двусторонних моделей смыслообразования, манипуляций, акций и действий. Но это уже другая онтологическая плоскость его бытия. Работа интерпретационных схем основном скрыта и не требует предикативного восстановления.

4 - Соответствие и совпадение: критерии достоверности. Системы дискурсивного знания проникнуты собственной истинностью. Достоверность социального знания соотносится с требованиями обычного выживания. Истина определяется здесь через соответствие, а по стечению смысловых горизонтов, наличие «общих мест». Если истина научного знания содержит независимый от субъекта объективное содержание, то надежность социального знания всегда субъективно значима. Истины первого рода передают причастность к реальности. Социальное знание передает мере социального, характеризует полноту участия в жизни. Истины науки вневременные, подпадают под типологию «всегда и везде», а достоверности общего знания ситуационные, они проходят сквозь сообщение «здесь и теперь». То, что недопустимо в научном дискурсе (неадекватность и противоречивость), вполне уместно в стихии повседневных оценок и действий. Социальное знание содержит в себе прагматическую рациональность, которую невозможно представить в терминах адекватности и логичности, а только в понятиях уместности, надежности, консенсуса-суальности и эффективности.

Концептуализация социальных схем смыслообразования и действия требует от нас уточнения понятий рациональности и рационального. Рациональность мы будем понимать в широком смысле: как то, что воплощается в смысловые, правильные, регулярно повторяющиеся, умственно прозрачные взаимосвязи, имеющиеся в различных полях и стилях рациональности. Такая плюрализация рациональности приводит к тому, что бесконечном количестве форм иррациональности противостоит не одна всеобъемлющая форма рациональности, а специфические, изменяемые формы ее. Это означает, что существует рациональность, основанная на опыте и воплощаемое в действии и языке, не следует только из подчиненного целью рационального рассуждения или притязаний на чистую значимость. Такова рациональность «практического чувства», основы которого составляют схемы социального знания.

Итак, мы постулируем социальное знание не как совокупности знаков (означаемым элементов, отсылающих к смыслов или представлений), но в качестве основы практик, которые систематически образуют объекты, отношения, ситуации социального взаимодействия на почве интериоризированные агентом схем восприятия, - дорефлексивного усвоенном и также бессознательно используемом капитале прагматических образцов.

Выше мы отмечали, что генезис конвенционального знания, общего горизонта социальных смыслов обусловлена ​​прагматической необходимостью взаимного понимания и действия. Большинство смыслов, седиментованих в схематизм и классификациях социального знания, социально санкционированные и поддерживаются институционально. Но эти институционализированные смыслы интериоризируються агентом и впоследствии, уже во время практики предстают как объективные характеристики ситуации. Индивид не осознает собственной «конститутивной роли» о действительности - это одна из базисных характеристик естественной установки сознания. Итак, осмысление, ориентация, определение ситуации происходят будто автоматически, не оборачиваясь на предмет рефлексии или рационального выбора. Тематизация и дискурсивный анализ ситуации возможен лишь постфактум.

Типичные конструкты обыденного сознания определяют общую перспективу восприятия и интерпретации социальных ситуаций. Благодаря действию этих конструктов формируется сектор мира, понятный каждому участнику взаимодействия, а следовательно, принимается на веру без уточнений или сомнений относительно его подлинности. Таким образом, в своей повседневной социальной существовании мы опираемся на неекспликований, социально распределен фонда общего знания, именно который конституирует поле очевидных объектов, действий и событий. Эти «очевидны», т.е. непроблематично характеристики объектов и социальных ситуаций, которые выступают как знание «каждого», с другой стороны, считаются объективными и анонимными и составляют, собственно, корпус социального знания.

Социальное знание - это, таким образом, «общезначимые» обыденные представления о «порядке вещей» и действий, схематизм оценки и практические рецепты поведения, которые сводят на нет возможную проблематичность взаимодействия и обеспечивают эффективность многочисленных социальных практик.

Получается, что социальное знание определяет системы очевидности, - самим понятных объектов и их характеристик, типичных личностей и ролей, всей совокупности нерефлексивное ожиданий, которые конституируют пространство «естественной установки» сознания. Или, другими словами, в паттернах общего знания оседают смыслы, которые конституируют системы очевидного - непроб-лематичного, разумеющейся опыта, то есть все то, что создает реальность здравого смысла.

Литература

Степаненко В. К проблеме постклассической концептуализации социальных изменений /В. Степаненко //Социология: теория, методы, маркетинг. -1998. - № 4-5. - С. 76-92.

Рорти Р. Философия и зеркало природы /Р. Рорти. - Новосибирск, 1997.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна /Ж.-Ф. Лиотар. - М., 1998.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности /П.Бергер, Т. Лукман. - М., 1995.

Подорога В. Виражение и смысл /В. Подорога. - М., 1995.

Мерло-Понт?? М. Глаз и дух /М.Мерло-Понти. - М., 1992.

Бурдье П. Социология политики /П. Бурдье. - М., 1993.

Дюркгейм 3. О разделении общественного труда. Метод социологии /З.Дюркгейм. - М., 1996.

Вебер М. Избранние произведения /М. Вебер. - М., 1990.

Новые направления в социологической теории. - М., 1978.

Вальденфельс Б. повседневности как плавильный тигль рациональности /Б. Вальденфельс //Социо-Логос. - Общество и сферы смысла. - М., 1991. - Вып. 1.

Garfinkel H. Studies of the Routine Grounds of Everyday Activities /Studies in Social Interaction (Sudnow D. Ed.). - N.-Y.: Free Press, 1972. - P. 3-41.




Пошук по ключовим словам схожих робіт: