Наукова бібліотека України

Останні надходження

Loading
КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ ТРАНСФОРМАЦИИ ГОРОДА В МЕГАПОЛИС: К ПРОБЛЕМЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ МЕСТА НАУК О ЖИЗНИ В ПРОЦЕССЕ РИЗОМИЗАЦИИ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
статті - Наукові публікації

Мисюра Татьяна Михайловна, старший преподаватель кафедры культурологии Национального университета биоресурсов и природопользования Украины

Статья реконструирует параметры изменения культурного кода города в Постсовременная ситуации. Указанная постановка проблемы позволяет выявить закономерности ризомизации научного знания, основания интеграции гуманитарных наук с науками о жизни.

Ключевые слова: культурология, город, науки о жизни, ризома.

The article reconstructs the parameters of change of the cultural code of a city in the postmodern situation. The mentioned statement of a problem enables to discover patterns of rhizomisation of scientific knowledge, grounds of integration of liberal arts with life sciences.

Keywords: culturology, city, life sciences, rhizome.

В Постсовременная ситуации в поле научного знания происходят существенные изменения, обусловленные потерей специализации социальных практик индустриального общества, и, соответственно, отпадает необходимость локальной дифференциации в системе наук. Результатом этих инновационных изменений стало появление наук о жизни, которые ориентированы на синтез знаний о биосфере. Предпосылки данного типа трансформации научного знания можно найти в философских разработках Гоббса, Х. Ортеги-и-Гассета, Л. Мэмфорда, Ж. Делеза. Переориентация определяющих принципов науки порождает новые, необычные проблемные поля, в границах которых происходит интеграция социологических, исторических, биологических подходов.

Ведущее место занимает в данном ракурсе культурология, то есть наука, основанная на синтезе теоретического и эмпирического знания, изучающая "вторую природу" (И. Кант), которая заполняет и даже вытесняет природу первую одновременно обусловливая стихийность природного начала. Цель нашего исследования заключается в изучении культурологических параметров трансформации города в мегаполис и воздействии данной проблемы на определение наук о жизни в процессе ризомизации научного знания.

Трансформация города в мегаполис сопровождается превращением его в особую среду обитания. В этом случае разница между городом и мегаполисом демонстрирует, как количественные изменения переходят в качественные. Если полис - среда порядке, то мегаполис - это среда избытке. Мегаполис в этом смысле действительно подобный Левиафану, который является хаотичным, стихийным, невероятно огромным, удивительно прожорливым, "закрученным сам на себя" [1]. Сама этимология слова "Левиафан" (liwyatan) происходит от еврейского lawa - "извиваться, виться". В библейской мифологии это морское чудовище, описанное как крокодил, змей или дракон. Возможно, это одно из воплощений вавилонской Тиамат

хтонического океана или первичного хаоса. В этом качестве Левиафан противостоит Богу-демиургу, который побеждает и покоряет его. Одной из модификаций Левиафана есть удивительно огромная рыба проглотила Иону. В Библии и апокрифах Левиафан часто упоминается в связи с мессианскими и апокалиптическими-ми мотивами [2, 43]. Гоббсовский образ Левиафана впервые демонстрирует стихийную силу социального института, призванного поддерживать порядок, но вместе с тем он производит принуждение и насилие.

Современный Левиафан - такое чудовище, которое имеет "дружественный интерфейс", а Иона не спешит покинуть его вполне комфортабельное нутро, подчиняясь ему, адаптируясь под эту среду.

Парадокс заключается в том, что мегаполис, возникая благодаря расширению границ полиса, во многих отношениях перестает быть полисом по существу. То есть, он перестает быть пространством "общего дела", отсюда и происходит неизбежная кризис политики. Было нечто весьма резонный в рассуждениях Платона и Аристотеля о том, что город-государство должно быть ни слишком мало - иначе ему не прокормить-ты себя, ни слишком большое - иначе он не удержит свои границы, потеряет свою рациональность и упорядоченность. В мегаполисе не только ни площадь не вмещает всех граждан-горожан, но и ни дело не объединить их всех. Поэтому в мегаполисе возможные или скорее существуют микроспильноты, которые, к тому

же, неустойчивые - возникают ситуативно и ситуативно распадаются.
Чаще всего эти микроспильноты складываются не благодаря непосредственному общению, а благодаря коммуникации в медиа-среде. Мегаполис пронизан медиа-сетью; прежде, именно она и удерживает его единство. В этом контексте можно говорить о том, что имеет место сращения - медиасреды и ландшафта мегаполиса, образует особый, метромедиальний пространство. В неустойчивых микроспильнот, возникающие благодаря медиа-коммуникациям, есть большая возможность в таком пространстве легко обойти власть (логос-закон) и можно тешить себя надеждой на то, что ты принадлежишь только себе, а не res-publica (лат. - государственное дело ).

Правда, есть некий общий знаменатель, под который можно подвести всех жителей мегаполиса. Этим общим знаменателем в индустриальную эпоху было производство, вокруг которого мегаполисы возникли. Затем производство изменилось на потребление, которое все больше и больше виртуализируется (не случайно же современное общество называют и обществом потребления, и информационным обществом, что, в конечном итоге, предполагает тенденцию к отождествлению товара и информации в виртуа формализованных среде). Интересно, что отчуждение как принципиальная характеристика общества производства, проникнув в специфическую атмосферу мегаполиса эпохи модерна, сохраняет свою "кли-матоутворюючу" функцию до сих пор.

Еще более удивительно то, что современный мегаполис, утратив черты полиса, приобрел качественные черты фю-сиса, "природы". Фюсис - в классическом смысле натурфилософии - самовластная растущая природа, то, что растет само и заставляет все расти, жить и умирать. Природа подвижна, изменчива и имеет большой потенциал для Само существование. Но разве не обладает всеми этими характеристиками мегаполис? Современные города именно сейчас растут! И это не просто метафора, это опыт жизни в мегаполисе. С определенной точки зрения мегаполисы напоминают или огромные пульсирующие тела, или джунгли. Не случайно образ мегаполиса как джунглей стал не только языковым клише ("каменные джунгли"), но и клише для СМИ, превратившись в своего рода фантазм, который кочует по голливудской продукции от фильма к фильму. Это клише выражает настроение коллективного бессознательного и к нему следует лучше присмотреться.

Об этом Мэмфорд пишет в своей книге «Город в истории». Он продолжает обоснование гипотезы появления города как главного средства символической коммуникации и культурного обмена, а, следовательно, и развития цивилизации. Книга "Город в истории» использует задел культурно-исторического исследования городских форм, сделанный Мэмфорда в книге "Культура городов". Метод исследования сохранился: на многочисленных исторических примерах городских форм Полный культурные и социальные эффекты этой эпохи. Сохраненный идею назначения городов, в которой главная миссия города, по мнению автора, заключается в трансляции культурного наследия человеческой цивилизации. Мэмфорд дал основательную интерпретацию возникновения города. Он описал сущностные характеристики города, среди которых одной из важнейших является церемониальный центр, сакральное пространство, отделенный от мирской - "дом богов". Автор выступает против тех, кто считает, что появление городов вызвана "обычными функциями" (common functions) - эффективным ведением хозяйства и защитой, или что города - естественная форма оседлой жизни (большое село) [3]. "Появившись как святое место, к которому рассеяны группы периодически возвращались, чтобы сделать церемонии и ритуалы, древний город был первым постоянным местом встречи" [3].

Концепцию, которая была бы достойной альтернативой гипотезе Мэмфорда, в современном урбанистическом дискурсе не найдено, хотя можно найти предшественников, среди которых - концепции происхождения городов, разработанные немецкими социологами (Зиммель, Теннис, Маркс, Вебер). Гениальность автора проявляется и в том, что даже не осознавая этого, но учитывая объективность существования законов социологии архитектуры, Мэмфорд отмечает некоторые из них и обращает внимание на их значение для процессов создания городов. Так, например, одним из базовых процессов он считает чередование материализации и етериализации, где архитектура является кульминационной точкой материализации. "Ритм жизни в городах, очевидно, представляет собой чередование материализации и етериализации (etherialization). Твердая структура, отделенная в человеческом восприятии, приобретает символическое значение, соединяя знающего и известно. Субъективные образы, идеи, интуиции, только частично сформированы в их натуральном выражении, подобно этому приобретают материальные атрибуты, отраженные в видимых структурах, размер которых, позиция, сложность, организация и эстетическая форма расширяют поле значений и ценностей. Итак, городской дизайн является кульминационной точкой социально адекватного процесса материализации "[3]. Автор отмечает, что изначально географического планирования города не существовало. Позже появилась гиподамова схема (прямоугольная решетка улиц) и начался процесс, который автор называет "регрессией к утопии", то есть появление заранее задуманного плана города. Идея Мем-Форда заключается в том, что ничто не могло бы более эффективно делать города как культура и цивилизация. По его мнению, с появлением "планирование", которое под видом прогресса вводит некоторую отстраненную схему, происходит регрессия [3]. Для автора такой случай означает препятствие в работе циклов материализации и етериализации, поскольку начинает материализоваться НЕ культурно-символическая наследие цивилизации, а чей-то конкретный план. Так, Мэмфорд критикует Платона с его идеальным городом, имеющим разумное оборудование: ремесленники работают часовые охраняют, мудрецы всеми правят. В современном мире автор видит серьезную угрозу того, что за счет новых технологий человечество слишком приблизилось к возможности реализовать чей-то план - например, того же Платона: "Кибернетика, медицинская психиатрия, искусственное оплодотворение, хирургия и химиотерапия позволили превращать людей в покорные автоматы находятся под внешним управлением, оставив лишь столько ума, чтобы заменить машину в случае, если ее использование окажется неоправданным. Вежливая название этого создания - "люди в пространстве", но его реальное название - "люди, не в себе" [3].

Трагический опыт распада Рима очень важен для Мэмфорда, потому что является примером возможной судьбы, грозит современным переросла мегаполисам. В этом примере поражает то, что материальные формы Великого Рима очень быстро пришли в негодность, как только прервалась этап етериализации. "Рим - классический пример того, что выдающийся биолог Уилер называл" abbau ", или процессом распада (разложения). Разрушение Рима было последним результатом его перерастания, что оказалось в потере функций и контроля над экономическими факторами и людьми, важными для продолжения его существования. В определенном смысле римская организация должна была бы стать етериализованою (вдохновенной) и способной с помощью просто образования поддерживать порядок без применения силы или захват. Но этого не произошло - для других Рим не стал желаемой структурой дисциплинированной гражданской кооперации, а, наоборот, стал угрожающим примером неконтролируемого роста, бездумного пользования и материального перенасыщения "[3]. "С точки зрения политики и урбанизма Рим остается показательным уроком того, чего следует избегать. Его история мессодержит серию классических сигналов опасности, предупреждающие о том, что жизнь начинает двигаться в неправильном направлении. Там, где люди собираются в смертельных количествах, где резко возрастают ренты, а жилищные условия ухудшаются, там почти автоматически оживают прецеденты римских домов. Сейчас они снова возвращаются: арена, многоэтажное жилье, массовые конкурсы и выставки, футбольные матчи, международные конкурсы красоты, повсеместный стриптиз в рекламе, постоянное нарушение чувств сценами секса, наслаждения и насилия - все это в настоящем римском стиле "[3]." ... Умножение ванных комнат и перерасхода на дороги с хорошим покрытием и, прежде всего, массовая коллективная концентрация на легкоуявних эфемерности всех типов, выполненных с высокой технической дерзостью ... Вот симптомы конца: притяжения деморализованной власти и минификсации жизни "[3].

Исследуя современные города, Мэмфорд замечает, что размер метрополии не улучшает ее главную способность - служить хранилищем собственной культуры и агентом взаимодействия с другими культурами. По его мнению, гораздо важнее не размер мирового города, а способность создавать "умы большого диапазона". Города играют особую культурную функцию, но существует тенденция в сторону дематериализации ведущих институтов, которая организует человека, его личность и жизнь. По мнению Мэмфорда, это приведет к формированию нового типа города - Невидимого города. "Также есть другая сторона такой реорганизации метропольного комплекса, вызванная дематериализацией или етериализациею существующих институтов, которая уже частично создала Невидимый Город. Само по себе это выражение того факта, что новый мир, в котором мы уже начали жить, не просто открыт на поверхности, а он намного дальше видимого горизонта, а также открытый внутрь что пронизывается невидимыми лучами и отвечает воздействиям и силам ниже порога обычного наблюдения "[3]. "Многие первоначальных функций города, будучи естественными, требовали физического присутствия всех участников. Сейчас они превратились в формы, способные к быстрому перемещению, механического изготовления, электронной передачи и мирового распространения. Если отдаленное село может смотреть тот же фильм или слушать ту же радиопрограмму, что и важнейший центр, то никому не нужно жить в этом центре или посещать его для участия в конкретном действии "[3]. Главное, чтобы человек не стал придатком мегамашины. Мегамашина (машина, machine) [3] - специальное понятие, введенное Л. Мэмфорда для того, чтобы обозначить проблему поглощения человеческой жизни техникой и технологиями. Негативный эффект мегамашины в том, что человек становится ее придатком, все больше от нее зависит, Настолько, что даже трансляция социальной и культурного наследия (heritage) [3], которая является жизненно важно для воспроизводства человека, происходит с помощью машины (СМИ, газеты, радио, затем - ТВ). Дематериализация институтов приводит к тому, что формирование человека, все больше перемещается в сферу коммуникации символов, а не материальных городских форм. Итак, архитектура и, соответственно, социология архитектуры не являются главными или существенными понятиями в урбанистической теории Мэмфорда. Определяющим для него, в конечном итоге, становится размер: маленький город - хорошо; мегаполис - это город, утратившим контроль над размерами, численности и управлением, стало неестественным, вне-фюсийним образованием.

"Фюсийнисть" современного городского среды не следует понимать слишком буквально, тем более, что в мегаполисе заглаживается противостояния фюсис и техне. В силу прогрессирующей аппроксимации становятся возможны имплантаты, электронные домашние питомцы. В классической культуре, начиная с эпохи

Античности, фюсис и техне противопоставлялись как то, что является именно фюсис (бытийный, самобытное), и то, что сделано человеком, а потому вторичное и искусственное. Но сейчас это противопоставление практически снят - никакой природы, которая была бы вне цивилизации в современном мире просто нет - город выплеснулось за свои границы, мир стал "глобальной деревней" (М. Маклюэн). По крайней мере, все, что мы знаем о "дикую" природу, мы знаем благодаря медиа. Если даже происходит встреча с чем-то "першопохидним", что существует вне экрана, житель мегаполиса, в которую глушь он не зашел, все равно тянет мегаполис с собой в своем восприятии и своих привычках. С другой стороны, техносередовище мегаполиса воспринимается уже как нечто естественное, то есть техне именно появляется как фюсис, вместо того, чтобы противостоять ему. Ортега-и-Гассет писал о специфическом варварство цивилизованного человека, которое заключается в том, что изящные технические достижения кажутся возникшие сами по себе.

Но сейчас пришло время снизить обвинительный пафос. Дело здесь не в интеллектуальном напряжении, а просто все мы, как Елочка-людоедка, по большому счету предполагаем, что "сыр добывают из вареников". Для восприятия обычного человека есть какая-то глубинная родственность магии и техники

практически никто не знает, как устроена и работает техника, которая вошла в наш быт, услужливо заполнив собой нашу повседневность. Всюду царит магия кнопки! В этом смысле техника "дадим-ночная" - для нас, так же как и для Фалеса, "все заполнено богами". Как сказал один из пользователей ПК: "В каждом компьютере наверняка сидит ангел!".

Итак, технике приписывается способность к самопородження, собственная воля и жизнь - возникает стойкое ощущение, что не человек делает технику, а техника делает сама себя. Феномен мегатехникы в Ме-мфорда порождает миф о машине. Если немного преувеличить ситуацию, то можно сказать, что эта среда выглядит так, словно оно вообще не завижить от нас - значит, никто из нас ею в целом не управляет. В этом смысле "вторая природа" (И. Кант) больше остается природой и жизнью вообще, чем становится собственно культурой, культивируемым жизнью. Это действительно джунгли, в которые мы "заброшенные" с рождения и до которых остается только приспособиться. Таким образом, неофюсис - это среда другой природы, которая стала намного сильнее, в которой воля к власти продолжает быть единственной гарантией воли к жизни. Это поле мутаций, хотя и не биологических, но это и способ сращивания техники и тела.

В отличие от классической фюсис натурфилософии, имела предел (космос социального ограничивал хаос природы, хтонических чудовищ), а значит определенность и умеренность, неофюсис безгранична и бесконечна, и в итоге виртуальная. Ей не свойственны ни единство, ни логос, ни закон, который бы всем однозначно и неуклонно правил.

Действительно, контролировать виртуальное пространство крайне затруднительно. Мегаполис существует за границей разумного, хотя собственный связь здесь все-таки есть. Но эта связь уже не общий логос, которым пронизана не только фюсис, но и мегаполис. Последний теряет претензию на рациональность в месте с модернистским пафосом Логомахия. Природа выступает как нечто рациональному, бессознательное. К тому же, здесь имеет место природа вне породой - в вещей нет своей ойности, раз и навсегда заданного сценария существования, поэтому философские сценарии еще с начала ХХ в. меняют онтологические параметры на антропологические. Отсюда аморфность, трансформнисть ландшафтов, тел, вещей.

Меняющийся ландшафт мегаполиса - это поле, где пульсирует энергия, это пространство множественных, разно-направленных потоков жизни, которые выплескиваются в разные стороны. Именно потоки энергии является структуроутво-рюючи для мегаполиса. Эта энергия не находится в покое, она динамична - все существует в режиме action, напряженности, актуальное понимается как активное. Мегаполис в отличие от города и села никогда не спит. Даже человеческое тело, если верить языке рекламы, только упаковка жизненной энергии - именно энергии, а не чтойности /сущности. Это образ, являющийся накинутой на энергетический поток, или сгусток, другими словами, симулякр.

Энергия циркулирует потоками информации, товаров, мусор, желание, коммуникации, денег. Все эти потоки являются взаемоконвертованимы, ни одно из перечисленных выше наименований не может схватить сущность энергии мегаполиса, потому что эта сущность просто нивелирована. И это не сюрприз, а это перед нами неофю-сис постмодернистского типа. Знаки без референта, знаки, ссылающиеся друг на друга, неустанно ткут паутину теперь уже виртуальной реальности.

В одной из последних книг В. Пелевина "Империя V, или Повесть о настоящем сверхчеловеке" для этой энергии придумывается острое словцо "баблос", что намекает одновременно и на деньги, и на желание, но также и на мистическую силу Вавилона, мифического прообраза мегаполиса. Баблос - крыша жителя мегаполиса, и это еще открытый вопрос - какие же тела, по которым течет такая кровь? Также в книге есть образ Левиафана в человеческом обличье - гигантский летучая мышь, большой вампир в женском обличье, Иштар, - иметь потребления, гламура и дискурса, к шее которой прирастает переменная женская голова, чтобы обеспечить чудовищу "дружественный интерфейс", что гарантирует интерактивность. Мораль проста - потоки баблосы не относятся никому, их нельзя иметь, присвоить, будь ты хоть трижды сверхчеловеком. Можно быть только привилегированным потребителем.

Вернемся к образу Левиафана. Он представляется достаточно удачным не только потому, что подчеркивает чудовищность пространства мегаполиса, но и потому, что указывает на принципиальное отсутствие границ города. В постиндустриальную эпоху город становится не только ризоматичним и самовоспроизводящейся, но, прежде всего, безграничным, жадным к преодолению любых границ. Действительно, сегодня мегаполис своим безудержным ростом - как качественным, так и количественным - напоминает рост грибницы, снятой на камеру и продемонстрированной в ускоренном темпе. Ризоматична структура (корневище, которое не имеет четкой структуры в отличие от древовидной классификации наук, предложенной Р. Декартом) мегаполиса не зависит ни от одного субъекта отдельно, ни от всех их вместе взятых. В этом смысле жизнь Ризома становится интерсубьективне, растущим на грани Я и Другого. Скорее, оно связано с достаточно активным процессом втягивания всех (любых) субъектов в поле потребительского желания. Всегда механизм, поддерживающий мегаполис в стабильном состоянии, - это механизм поглощения - времени, пространства, территорий, информации, денежных и людских потоков (поглощаемой субъектом не имеет особого значения).

Не стоит тешить себя надеждой, что, философствуя о мегаполисе, мы сможем занять безопасную позицию стороннего наблюдателя. Будучи включенными в городские потоки, мы также участвуем в процессе универсального поглощения. Сегодня невозможно посмотреть на Левиафана извне, в том числе и потому, что утрачено универсальное противостояние Добра и Зла.

Левиафан Гоббса, существуя в качестве метафоры государства, разворачивался, согласно с идеалами Просвещения, под бесконечно умным взглядом Бога. Левиафан был способен безобразничать, но это лишь подтверждает наличие единой морали и нормы. Бог своим немым укором держал прошлую иноформу Левиафана в узде. Во времена Гоббса еще была возможность взглянуть на одноименное чудовище со стороны и предположить, какие могли бы быть способы его ограничения, сегодня такой возможности нет. Современный Левиафан-Мегаполис существует в ситуации "смерти Бога" (Ф. Ницше), давно осуществилась, в процессе потери всех границ, которые создавали возможность рефлексии.

В такую ​​же позицию попадают и члены научного?? Пивтовариства. Становится невозможной деятельность отдельного гениального изобретателя (который силу научной мысли воплощает в чудеса производства), а только анонимные силы жизни трансформируют энергию интеграции технополиса в задачу междисциплинарных исследований.

Таким образом, классический тип рациональности формировал идеал систематичности знания, т.е. доминировала регулятивная идея, согласно которой знание должно последовательно строиться, следуя единому принципу по образцу точных наук, в частности математики и механики. Неклассический принцип рациональности выходил из противопоставления принципов естественнонаучного и гуманитарного знания, которое соответствовало специализации общественного производства и разделения социальных практик. Постнеклассический идеал рациональности формирует осознание необходимости интеграции научного знания, поиска проблемного поля междисциплинарных исследований, возникновение нового типа наук о жизни. Для обозначения последних лучше подходит метафора Ризома Ж. Делеза. Это корневище, которое не имеет центра и вообще упорядоченной структуры, воплощение беспорядочного распространения, лишенного направленности и регулярности. Эта метафора из области искусства и культуры мигрирует в сферу научного знания.

Науки о жизни являют собой рефлексию над синтезом естественных и общественных процессов, без взаимодействия которых немыслима глобальная цивилизация современности. Науки о жизни фиксируют возникновение встречных тенденций: культивируемая природа не может воспроизводить себя вне влияния человека, с одной стороны, а с другой - процессы развития социальных практик настолько интенсифицируются, что человек теряет надежду на обретение контроля над ними (которую она еще имела в эпоху Просвещения ). Вторая тенденция приводит к росту влияния общественных феноменов на локальные социальные поля в силу природной стихии. В этой связи в поле наук о жизни возникают новые перспективы теоретических исследований. К ним можно отнести проблему культурологических параметров трансформации города в мегаполис, то есть в культурное пространство, которое теряет статус "общего дела", а становится формой само-репрезентации неофюзис.

Литература

Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского [Электронный ресурс] /Гоббс Т. - Режим доступа: http://www. krotov.info /libr_min /h /hobbes.html

Мифы народов мира: энциклопедия [гл. ред. Токарев С. А.]. - М.: НИ Большая российская энциклопедия, 1997. - 432 с.

Mumford L. The city in history /Mumford L. - N.Y. : Harvest Book Harcurt, Inc, 1989. - 615 p.




Пошук по ключовим словам схожих робіт: