Наукова бібліотека України

Останні надходження

Loading
КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К СФЕРЫ повседневности
статті - Наукові публікації

Мельничук Татьяна Федоровна, кандидат педагогических наук, доцент кафедры культурологии Национального университета биоресурсов и природопользования Украины

Статья посвящена определению специфики культурологического подхода к сфере повседневности. Проблема исследуется в ракурсе изучения исторической динамики культуры питания. Приходится, что возникновение новых предметных полей изменяет структурное поле культурологии как автономной науки.

Ключевые слова: культурология, повседневность, культура питания.

The article deals with the definition of specific character of culturological approach to the sphere of everyday life. The problem is treated from the perspective of study of the historical dynamics offood culture. It is shown that the emergence of new subject fields leads to the change of structure field of culturology as an autonomous science.

Keywords: culturology, everyday life, food culture.

Начиная с 70-х годов ХХ века слово "повседневность" начало часто употребляться в названиях книг и статей западноевропейских гуманитариев, став обозначением направленности исследовательского внимания и теоретико-методологической принадлежности авторов к неакадемических постулатов культурологической теории. Исходным положением представителей этого направления стало требование учитывать только те области культурной жизни, которые входят в мир «маленького человека», частную сферу "дома" и событий повседневной жизни, то есть явлений, составляющих собственно предмет забот, интересов и желаний "обычных членов "общества. В отличие от "академической" науки, интересовалась главным образом судьбой больших социальных образований, институтов (экономики, права, управления, армии, искусства, религии), в центре интересов культурологов этого типа возникают конструкции социальной реальности, создаваемые пониманием и интерпретациями наиболее "профанного "членов общества, их отношение к ситуациям, вещей, ролевого поведения партнеров и т.д..

Предметные области культурологии повседневной жизни - сфера текущих, рутинных ежедневных взаимодействий, неформальных отношений, конфликтов, компромиссов, то есть сфера личных отношений на работе, дома, в больнице, школе и т.д.. Теоретически исследователь повседневной жизни стремится выйти на те способы (методы) понимание, которыми обычный человек объясняет себе и другим людям, окружающим его жизнь, свои поступки, выбор вещей и свое поведение, свои интересы и планы на будущее, то, что она сама считает важным и значимым. При данном типе исследования ставится цель зафиксировать, как складывается тот общий "фонд обычного знания", который и определяет поведение человека в любых ситуациях ее будничного существования (работы, пищи, потребление, воспитание детей, семейных отношений). Эта задача становится специальным предметом исследования таких теоретиков как Б. Вальденфельс, М. Вебер, Х. Фербер, А. Щюц в разных аспектах. Цель нашего исследования состоит в выявлении специфики культурологического подхода к сфере повседневности.

В этом случае идея "повседневности" задает будто нулевой уровень, точка отсчета в изучении ценностно-нормативных структур, определяющих социальное поведение, поскольку быт, "обыденность" становились основанием для выделения явлений и значений небытового плана - сферы желаемого и ее модусов - фантазии, "возможно достижимого», «праздничного», необычного, экзотического и др.. Благодаря этому возникала возможность описания тех семантических структур, которыми сказывалось повседневную жизнь, что оказывается в поле ценностной напряжения между отдельными идеальными образованиями. Последние служат ориентирами поведения, ресурсами понимания и толкования, а также просто ресурсами действия.

Культурология повседневности ли не впервые сделала предметом научного анализа повседневные ритуалы - приветствия, свадьбы, переговоры, семейные обеды и визиты гостей, домашние развлечения, встречи в местном кафе, на улице, а также уделила много внимания этикета и униформе (одежды, его семантике, смене обстановки квартиры и др.)., также значимыми стали проблемы, связанные с бытовым использованием и функционированием техники, отношением к кухонной и радиоэлектронной аппаратуры, телефонов, музыкальных инструментов и автомобилей.

В целом эти исследования пока ограничивались четырьмя типами технических устройств
Автомобиль, его социально-экономическое и символическое использование (выяснялась ролевая принадлежность и установки пользования машиной, семантика автомобиля в отношении мужских и женских ролевых стереотипов, значение марки для статуса владельца, влияние пользования автомобилем на частоту и интенсивность социальных связей и т.п.).

Аудиовизуальная аппаратура (телевизор, видеотехника, DVD-плеер, аудиоплеер, CD-плеер и т.п.) (изучался ролевое распределение пользования ею внутри малых неформальных групп, связь с лидерством в группе, а также взаимоотношения поколений, касающиеся владения той или иной вещью. Такие разработки стали задачей не только фундаментальной науки, но и нашли прикладное использование в области торговли и рекламы).

К изучению аудиовизуальной аппаратуры близко примыкают и культурологические обследования пользователей домашним и мобильным телефонам как основой опосредованных социальных контактов (воздействие "невизуальности" на характер общения обозначения зоны приватности, кода коммуникации - деловой, личной, исповедальной, характера культурного дистанцирования в пользовании мобильным телефоном и др.)..

Последнее, четвертый круг вопросов касался взаимоотношений со сложным кухонными принадлежностями (миксерами, блендерами, комбайнами, холодильниками, таймерами, посудомоечными машинами и др.). (рассматривались процессы рационализации собственного поведения, руйнування традиционных ролевых распределений в семье, вызванные использованием сложной техники и ее ремонтом, формы отчуждения).

Наряду с подобными исследованиями большого размаха приобрело изучение повседневности, пытающегося сохранить связь с исследованиями культурных трансформаций традиции.

Важное значение имеет работа одного из самых известных специалистов области истории и методологии гуманитарного знания Х. Ф. Фербера "Привычки питания: к культурологии питания". Знание норм, культурных значений еды и питья, социальных ожиданий, определения действий в подобных ситуациях, ритуалы, социальный контроль в отношении злоупотребления пищей и питьем, способы адаптации к инновациям, формы потребления, установление общения в процессе трапезы, характер изменения этих норм - все это должно важное значение и отнюдь не только в чисто академическом плане (как аспект исторической или этнологических ориентированной социологии культуры), но и вполне прагматичное. С этими моментами напрямую связано здоровья и благополучия населения. От ответов на ряд вопросов, поставленных в культурологии питания, зависит выбор той или иной политической программы в области здравоохранения, социального обеспечения и т.д.. Фербер формулирует три проблемы, подлежат детальному изучению и в чисто эмпирическом, и в теоретическом плане [4, 146].

При любом типе питания (которое рассматривается как форма культурной традиции) стабилизируется существования человека во времени и пространстве, т.е. оно становится обычаем или привычкой, остается независимым от среды и устойчивым к отдельным его влияния? (Институциональный аспект).

Может питания рассматриваться как форма поведения в специфически стратификационной смысле, то есть быть детерминированным обстоятельствами принадлежности к определенному социальному слою, состояния или группы? (Стратификационный аспект).

В форме сегодняшнее питания (взято как форма поведения) может анализироваться в культурно-генетическом отношении, то есть быть поставленным в перспективу изучения культурных изменений, обусловленных, например, процессами индустриализации и урбанизации? (Культурно-генетический аспект).

Как и многими другими формами телесно-физического проявления человека (как правило, табуированными, такими как секс, физиологические потребности и т.д.), культурология недавно практически не занималась питанием, и сама постановка вопроса о подобных предметах для нее неожиданно оказалась шоковой, потрясающей. Между тем, все события такого рода отражают социальную динамику культурных представлений и подчинены тем самым культурным закономерностям, что и другие формы.

Еще М. Вебер подчеркивал значение отделения места потребления и отдыха от места работы, то есть социально-пространственного и социально-временного отделения места жилья и отдыха от места работы, домашнего хозяйства и имущества от фабрики, бюро и т.п. Следующая культурная ситуация приводит к тому, что отношения, которые имеют связь с телесностью человека, оказались изъятыми из области публичного и вытеснены в сферу, отмеченную интимностью, закрытостью, приватностью. Этим отчасти и объясняется отсутствие информации о таких взаимодействия и очень опосредованный характер знания этих явлений.

Привычки питания - это "институциональные способы поведения" [3, 281], которые ежедневно повторяющиеся действия, с которыми связано соответствующее оборудование и техника, планирование деятельности в течение короткого или длительного времени. Культурными санкциями закреплена не только периодичность, но и "стилистика" пищи (характер помещения, столовые приборы, правила общения за едой, формы застолья, отношение к "меню", включая нормы национальных кухонь и т.п.), сделана стандартизация времени и затрат на еду. Другими словами, четко выделяются все те элементы взаимодействия, которые могут быть названы "образцами поведения". Изменения "поведения" питания следуют только по "предельных величинах" и связаны главным образом с оправданием или отвержением тех или иных форм, формированием установок вкуса.

Вкус (хотя он впервые в истории философии был определен как субъективное суждение) формируется как различение биологически значимых критериев ориентации во внешнем мире. Пища является тем исходным цепью, связывающей человека с объективным миром, нацеливает ее на объективное. Как утверждает Аристотель, вкус назначен "отличать подходящую пищу от непригодной" [1, 417]. По мере создания новых традиций питания, освобождение от постоянной детерминированности рациона, вкус постепенно обретает собственные стандарты ориентации, свое внутреннее пространство, дистанцируется от требований грубой физиологии. Основные средства питания со временем становятся редкими, исчезают, табуюються для повседневного питания, становятся тотемом. Употребление традиционной пищи маркирует стандарты жизнедеятельности, ритмизуе жизни социума. ее коллективное употребление означает переход в пространство праздника, обновления родовых связей,

а, следовательно, возвращение в пространство сакрального. Итак, питание и интенция вкуса, сопровождающего его является не просто физиологическим процессом, практикой реставрации жизни вообще и тела в частности, но формируют и пространство духа, в частности новые силы души человека, реализующих эти процессы.

К. Леви-Стросс отмечает, что в архаических культурах различие между человеком и другими существами проводится на основании принципиального разнообразия человеческой диеты (бинарная оппозиция сырого и вареного является смыслообразующей осью одной из его работ). Идентификация человека из-за употребления пищи предполагает ее разнообразие и вариативность относительно животного мира, хотя это сглаживающий?? Ется ритмом голодных и плодоносящих периодов. Постепенно социальная ритмизация питания вытесняет естественную закономерность согласно степени снижения зависимости от природных процессов (хотя это весьма относительно, ведь до конца XIX века и Европа страдала от периодического голода). Очевидно, что ключевую роль здесь сыграла неолитическая революция, позволившая при оседлому образу жизни автономии-вать жизнедеятельность человека от природы.

Постепенно социальная стратификация становится более влиятельным фактором еды, чем непосредственные особенности ее производства, географические и сезонные вариации. "Профессиональный кретинизм" (термин К. Маркса) возможен и в сфере питания. Если сапожник традиционно остается без сапог, то возможен и повар без обеда (мелодичная песня девушек-крепостных, собирающие малину, в опере "Евгений Оне-гин" является производным от необходимости барского контроля над поеданием ягоды). Но такой уровень разделения труда в обществе, где повар становится отдельной профессией, тем более, когда его главной целью становится услаждения вкусом, а не насыщения пищей, очень редко встречается в мировой истории до эпохи капитализма. Ведь даже римские императоры ели во время походов из солдатского котла кашу, а вместе с завоевательными походами Рима закончилась и его могущество.

Поэтому магия насыщения как преодоление смерти и обеспечения жизни может иметь последствия удовлетворения обжорства. Обжорство именно как удовольствие от чрезмерной пищи, а не как процесс обеспечения жизнедеятельности, в том числе и символического, рассматривается многими религиями как грех. Но именно тогда, когда появляется возможность регулярного переедания (а не фрагментарного насыщения после изнурительного процесса получения пищи, сопровождаемого угрозой того, что ее могут отнять, она может испортиться либо не будет достигнута в течение неизвестного количества времени), формируется и возможность отвращения к нему. Условие установления меры в питании, как условие формирования вкуса в его субъективной интенции является многократное нарушение такой степени. Преодоление не только вследствие недостатка пищи, но и ее избытка.

Равнодушие к количеству пищи позволяет формировать требовательность к ее качеству. Идентификация человека из-за употребления определенной пищи, причем употребление определенным (человеческим) способом, становится одной из исходных социальных характеристик. Недостаточность пищи может вернуть человека до животного состояния. Как писал К. Маркс, голодного человека не существует человеческой формы пищи, а существует только ее абстрактное бытие как пищи: она может иметь даже грубейшую форму, и невозможно установить, чем отличается такое потребление пищи от потребления ее животным.

Рассуждения о неполноте вкуса (поскольку это телесное ощущение, причем только части тела) свидетельствуют о высоком уровне специализации общества Античности. Тогда как для большей части человечества потребление пищи остается общественно значимым действием - актом людинотворення, не только телесным, но и духовным. Так общее преломления пищи является коммунистическим проявлением раннего христианства, о котором так много писали молодогегельянци. Оно, как и символическое употребление хлеба и вина в качестве плоти и крови бога, становится реминисценцией тотемических обрядов, призванных восстановить единство родовой и божественной родства. Есть общественно значимым действием, более того актом сопротивления отчуждению отдельного человека от родового целого. Идентификация "свое-чужое" одновременно является демаркацией приятного и неприятного (непринятого), наконец, человеческого и нечеловеческого (чукча, как, впрочем, и эллин, значит человек, тогда как все остальные - нелюди-варвары). Таким образом, формы потребления пищи структурируют и социальное пространство, и социальное время (следуя ритму календаря будни-праздники) не на уровне рациональных схем или непосредственного принуждения, а в страстях (привязанностях), на уровне культивирования телесности. Поэтому отказ потреблять "чужеродную пищу" формулируется не в категориях потребностей, а в категориях удовольствие.

Вкус как способность различать и оценивать удовольствие уже свидетельствует о возможности определить что-либо как "свое - чужое", "ценное - безразлично", эстетически значимое, а, следовательно, и иметь объективную иерархию благ и способы ориентации в ней . Потеря своего более требует осмысления и оценки, чем непосредственное владение. Невладение своим, но понимание значимости его для другого, может больше стимулировать желание, чем владение предметом.

Оппозиция "быть или иметь", сформулированная Э. Фроммом, является базисом для генеалогии вкуса, но чтобы восстановить бытийный, на котором настаивает представитель неофрейдизма, необходимо преодолеть не только стадию владения, но и не-владение предметом. Диалектика интеракции материального и символического капитала предполагает перерыва постепенности в его дифференциации, периоды их унификации. Фиксация различения этой оппозиции и закрепление ее членов в различных центрах власти имеет слишком длинную историю и окончательно формируется лишь в буржуазном обществе.

Безусловно, необходимым моментом эстетизации вкуса была его эмансипация как способности уходить от традиционного образа жизни. Между тем, очевидно остается генетическая связь вкуса со сферой гастрономии. В европейской традиции первый момент обращения внимания к акцентуаций вкуса связан с эпохой погони за пряностями. Тогда же, очевидно, устанавливается традиция соотнесения маркированного вкуса с аристократическим застольем, немаркированного («невкусная еда") - с пищей простонародья.

Сначала потребность в пряностях была обусловлена ​​необходимостью потреблять продукты "второй ми?? Жоста "(используя выражение М. Булгакова). То есть использование специй мало сугубо утилитарный характер. Но постепенно для" третьего сословия "это перестает быть определяющей функцией." Продуктовая революция XVIII века "(Ф. Бродель) благодаря интенсивному товарообмена насыщала стол богатые не только необходимыми, но и экзотическими блюдами, которые разнообразили меню и качественно отличили его от рациона бедных слоев населения. Освобождение от меркантилизма является необходимым шагом при преобразовании вкуса с "ощущение определенной части тела" (Платон) к "истинно общего чувства" (И. Кант ), в конце концов, при создании незаинтересованного удовольствия, которое становится одним из главных признаков самоидентификации буржуазного общества. Культурная детерминация настолько довлеет над кулинарией, что даже предметом культурологического исследования становится не только вкус, но и действие пищи на организм человека (так Р. Барт в труде "Система моды" отмечает, что за сутки Нового времени кофе рассматривалась как успокаивающее средство, тогда как современные СМИ отмечают ее збудному характере).

Согласно исследованиям Х. Ф. Фербера, самый важный аспект современного питания - временное и пространственное обобществления пищи (почти четверть из 20,6 млн. домашних хозяйств в ФРГ используют в той или иной форме недомашних питания, то есть столовую, буфет предприятия, кафе. Главным образом это служащие, а из них - в основном те, семьи которых состоят из двух человек). Место пищи зависит от дохода, места жительства, величины семьи, социального статуса индивида и семьи в целом.

В символические, культурнозначими компоненты процесса еды входят также, наряду с продолжительностью и местом еды (дома, в фаст-фуде, в кафе или ресторане, на рабочем месте и т.д.), состав участников трапезы (один или с партнерами, которым могут быть коллеги, деловые партнеры, домочадцы или друзья. В каждом случае выбор партнера очень важен для социальной оценки пищи). Решающим является вопрос о том, кто готовит пищу: тот, кто ест, члены семьи, прислуга или она готовится в промышленном режиме, в фаст-фуде и т.д..

Сегодня в развитых странах "фактически нет различий в товарной и энергетической номенклатуре продуктов питания" [2, 98]. Культурная неравенство проявляется в культуре еды, ее разнообразия, числе блюд и составе участников трапезы, а также виокремлености ритуала еды в пространстве и времени. Важно не состав того, что находится в "продуктовой корзине" на кухне или в холодильнике, а качество и разнообразие форм приготовления, качество самих продуктов, стиль еды, ее обстановка, а не различия в достатке. Фактически в это время исчезли исторически существующие культурно-стратификационные различия в характере потребляемых продуктов.

Исследователи приходят к выводу, что более важной в культурологическом плане сегодня становится возможность освободиться от нерациональных или малоценных расходов на приготовление пищи, домашнюю работу и т.д., то есть освободить время для других социальных занятий.

Однако самое важное изменение (современная революция в характере питания) заключается в изменении способа производства продуктов питания, освобождении от самообеспечения. В связи с введением промышленной технологии и индустриализацией производства продуктов (новые способы консервации и пастеризации, применение новых химических и электронных, вакуумных и других способов антисептики) произошла резкая, радикальное изменение характера рыночного обеспечения продуктами, полностью вытеснила натуральную систему хозяйствования. Впервые в истории оказалась возможной стабилизация снабжения населения продуктами питания. Промышленный режим технологической обработки сельскохозяйственной продукции (как и сама перестройка сельского хозяйства) способствовали независимости потребления от сезонных колебаний и типов пищевого рациона.

Наряду с формированием систем массового обслуживания (массового по типу, времени и месту) развивается и небывалый в истории "рынок" альтернатив пищевого поведения. Традиционный тип питания (жесткий по характеру ассортимента продуктов, времени трапезы и т.п.) изменился цилерациональ-ным (что характерно для фазы полной индустриализации, т.е. наиболее эффективный и быстрый способ насыщения, потребление главным образом богатых жирами, сахаром и белками продуктов, предполагающие тяжелый физический труд). Сейчас Целерациональное способ питания, в свою очередь, вытесняется ценностно-рациональными образцами питания, то есть имеет место постановка индивидом собственных целей и критериев питания - гедонистических, диетических, стремление к достижению (или сохранения) идеальной фигуры, здоровья, моральных или религиозных целей. Альтернативные типы питания - сыроедение, диета или, наоборот, потребление энергетически богатых или витаминизированных продуктов, отказ от преобладания в рационе картофеля, сахара, жиров и т.д. - создают условия не только для освобождения от традиционных ритуалов и обычаев пищи (поскольку исчезают пищевые табу, эт ' связанные с традиционными установками), но и от ее рационального планирования.

Все это становится возможным, разумеется, благодаря появлению новой технологии приготовления пищи - использованию консервов, продуктов быстрого или глубокой заморозки, полуфабрикатов и т.п., обеспечивающих свободу от однозначной ситуации прежнему питанию. Все это означает, что типы поведения, прежде свойственные только высшим слоям ("свободно выбираемый рацион питания и меню"), а также типы поведения в особых социальных состояниях (праздники, экстраординарные ситуации - поминки, чествования и др..) Потеряли свой "демонст?? Ативно-роскошный »характер.

Таким образом, введение новых культурных параметров влияет на структуру предметного поля культурологии. Если в период его формирования в процессе дифференциации от философии культуры в поле внимания культурологов попадали прежде "образы высокой культуры", проблемы институализации ее сфер, то феноменологическое обоснование самоопределения сферы повседневности, а также расширение сферы эмпирических исследований привело к переосмыслению роли таких культурных феноменов как питание , одежда, гигиена. В результате стало возможно самообоснования предметной области культурологии как автономной науки, определение ее статуса не только как фундаментальной науки, но и как разновидности прикладного исследования.

Литература

Аристотель. В душе /Аристотель, [пер. с греч.] //Аристотель. Сочинения: в 4 т. /ред. Асмус В. Ф. - М.: Мысль, 1975. - С. 369-451. (АН СССР. Институт философии. Философское наследие). Т. 1. - 1975. - 550 с.

Кириленко С. Наслаждение вкусом /С. Кириленко //Studia culturae. Альманах. - 2001. - Выпуск 1. - С. 93-106.

Маффесолы М. Околдованность мира или божественное социальное /М. Мафесолы; пер. с фр И.И. Зво-Нарева //СОЦИО-ЛОГОС. - М.: Прогресс, 1991. - С. 274-283.

Varnedoe K. High and low: modern art, popular culture /К. Varnedoe. - N.Y. : Abrams, 1990. - 460 p.




Пошук по ключовим словам схожих робіт: