Наукова бібліотека України

Останні надходження

Loading
Интертекстуальный КОМПОНЕНТ В СТРУКТУРЕ ПОЭТИЧЕСКОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
статті - Наукові публікації

В статье автор исследует интертекстуальный компоненты в структуре художественного произведения на основе анализа поэтического творчества А. Лапского, М. Мирошниченко, В. Бровченко.

Поэтика текстовых структур, основанный на многочисленных внутренних взаимосвязях и отношениях (образных, композиционных, лексико-грамматических и др.), в каждом отдельном случае предусматривает и второй план актуализации таких связей, реализуемых на основе различных внетекстовых факторов. Ю.Лотмана, говоря о "реальной плоть художественного произведения", рассматривал последний как, собственно, текст в его отношениях к позатекстовои реальности - действительности, литературных норм, традиций, представлений [1] . Адекватная реализация таких внетекстовых отношений, с одной стороны, зависит от авторских интенций и не в меньшей степени, с другой стороны, от читательского проникновения в суть художественного произведения, освоение авторового опыта, закодированного в последнем. И несмотря на то, что сложность таких отношений иногда позволяет сделать лишь гипотетические выводы, они, эти отношения, "становятся плотью художественного произведения как структурные элементы определенного уровня" [2] , что непременно требуют осмысления и соответствующих интерпретаций.

Особого внимания заслуживают т.н. интертекстуальный отношение, выстраиваются на основе взаимопроникновения одних текстовых единиц в другие, взаемофункционування их в системе целостного художественного произведения.

Различный характер интертекстуальности литературного произведения продиктован различными задачами организации художественной целостности, индивидуально-авторскими особенностями создания такой сохранности, наконец, особенностями авторского видения изображаемого мира и себя в этом мире.

Украинский поэт из Польши Остап Лапский, недавно лауреат Национальной премии имени Тараса Шевченко, слишком малоизвестный нашему читателю, чтобы представить эту фигуру во всей многогранности дарования, во всех сложностях жизненной и творческой судьбы, наконец, в неординарности поэтического почерка, самовыражения и миропознания . Как писала в "Slavia Orientalis" Елена Дуць-Файфер, мир Остапа Лапского "никогда полностью не помещался" "в рамках этой литературы". Поэт, переводчик, языковед, литературный критик, публицист, педагог (преподавал в начальной, средней и высшей школах), он явил нам целый мир, в котором "текущая минута» не разбивается камень, который "веками мнению будит". И в этом мире чрезвычайно органично существует и своеобразно властвует мир его поэзии. Он очень предметный, этот мир, и даже автобиографический - с украинским Полесьем Берестейщины, где родился поэт, с разноплановой атрибутикой современной и древней Украины, с десятками имен, весьма известных и совсем неизвестных читателю, не пройти внимание поэта в суетности будней, в круговороте событий и дел.

И нередко именно такой-то имя становится в стихотворении А. Лапского определенным признакового компонентом, который вглиблюе читателя в самую суть авторового я, вводит в широкую духовную пространственность поэта мира, творит интертекстуальность художественного дискурса.

Мариечке, - обращается в одноименном стихотворении к своей корреспондентки лирический герой Остапа Лапского (собственно автор), чтобы через воспоминание о потерянных дороги полесских зим подчеркнуть печаль и радость нелегкой жизненной судьбы, для которой непременным императивом всегда оставалось то "переходи к горизонту" : "Тяжелый, но единственно украиногенний путь" - заключает в конце стихотворения автор и тут же прилагает Мариино послание-записочку, сопровождая его такими строками (уже в прозе): "Я читал, перечитываю, чтобы удлинить радость жизни".

Интертекстуальность - не определяющий признак стилистики Остапа Лапского. В его стихах - польском, немецкоязычные, русскоязычные, диалектные (с Берестейщины) вкрапления: вкрапления-тезисы, вопросы, сентенции, констатации, диалоги, внутренние диалоги. В одних случаях такие вкрапления выполняют функцию эпиграфа в начале стиха, в других - вплетены внутрь стихотворения, еще в других - заключают поэзию. Эти вкрапления могут быть собственно авторскими, фрагментами из произведений известных авторов, а так же фразами из частных писем, разговоров и т.п.. В итоге, перед нами - стихи-коллажи, с достаточно разнообразным набором интертекстуальный атрибутики.

Для примера приведем полностью один из таких произведений - "В суголось Флорияна Н." (криптоним Флорияна Неуважного, известного польского филолога, талантливого исследователя украинской литературы - А.М.).

В суголось Флорияна Н.

Остап Л., чхны, не смотри на житейскую суету, а произведения, произведения: до поздней поры?

То, что курсивом от

Маланюка.

очеловеченном Поляче

Ты из них один,

кто в необузданных

в диком мне

в этой несусвитенний глубине

обостряет: человеческую идею?

разговором какая-нибудь, не останавливаясь, явный Друг, с поступовцем идя в мир: за ней?

Иван Тургенев: "Причины полного, неотразимого влияния Станкевича заключалась в возвишенной эго природы, в способности нисколько нэ думать

в себе и без малейшего хвастовства Или гордости невольно: увлекать всех за собой в область идеала "? Флорияна, без малейшего зазнайства говоря, это же о нас обоих: о Мне и о Тебе?

Как видим, собственно поэтическому тексту предшествуют строки, являющиеся своеобразным мотто (слова Флорияна Н., обращенные к нашему поэту, с указанием Маланюковои соавторство в заключительной части) ассоциативно-образную параллель творит цитата из Ивана Тургенева, и, наконец , авторское обращение к Флорияна Н., таким образом, окаймлюе произведение в целом.

Своеобразными в т?? Ких заключительных резюме стихов-коллажей является обращение собственно к себе, где стихотворная форма размышлений лирического героя, например, о том, не пора "действия мощь из толпы в ее же имя черпать" - "с хартии ограничений вырасти более толпой: духа башней "дополняется (уже в прозе) конкретикой увещеваний себе самом:" Остап, вопрос, это же обязанность поэта, переживай, стал, и не разрешить, но полагайся, прежнему: на себя в своем, в добытые словом здесь небе ".

В поэтике А. Лапского находим и другие, не менее интересные в функционально-смысловом и структурном плане прозаические окончания подобных стихов-коллажей, как вот в построенной в форме диалога поэзии "Доне". На реплику "А срежь ты, папа, тоту бороду: а срежь!" Звучит "Я, моя ты доченька, среди прочего: в бороду уверовал", и своеобразной в ссылке-толкованием конце стихотворения появляется авторский афоризм "Утопающий: за бороду хватается? ", что ассоциативно опирается на народное" Хвататься за соломинку ". Различные афористические "дополнение" встречается и в других произведениях: "Боже, помоги, и сам не лежи" ("корреспондент"), "Дурной ребенку, нет, сейчас хочется: дыни" ("О"), "который Яков, столько и дьяки "(" Боже мой ") и другие.

целом народная стихия, фольклорно-образная традиция глубоко укоренившиеся в модернистской стилистике Остапа Лапского. Народно-песенные инкрустации, реминисценции из украинской классической литературы встречается в многочисленных стихах автора, например: "Себя: следа ища", "Катюшу", "Почему я", "Послесловие", "Бугаевке", "Навстречу неуверенности", " мечтах Византии "," Сучасся зернышко "," Самый себе ломают "," Вот уже "," Болото "," Шорох "и др..

Примеры интертекстуальный, "смелого словесного и звукового эксперимента", где внешне кодированные знания "намекают на мифичность" (Богдан Рубак), находим в поэзии Николая Мирошниченко.

Задумывались ли мы над тем, что, скажем, такие исторические понятия, как Византия, греческие календы (от последних происходит название календаря) коренятся в наших славянских древностях? Такое риторический вопрос возникает после знакомства с Мирошниченковим стихотворением "Звездный виз Антии". И если в первых строках читаем: "Звездный виз Антии катится дорогами Византии", то это не "намек" на древнюю славянскую государство антов и соседнюю буферное государство на Босфоре, которая, можно полагать, образованная эллинами для защиты от набегов воинственных слов 'ян (отсюда образная ассоциация - воз Антии, Византия).

А в римских календ

наш Колядин свою тень увидел -

это еще один "намек" на то, что календы явно перекликаются с нашим мифическим Колядин и колядками, "намек" на давнишнисть последних.

Или стихотворение - "Казання о Хорса хорошего".

Это своеобразное поэтическое исследование библейской легенды о рождении Иисуса Христа.

Поэтическая логика подсказывает автору целый ряд однокоренных слов с именем бога солнца Хорса: хорошее (Хорос - Хорос), хоруз (хорус, тюркская название петуха), Корсунь (Хорсун), Херсон, Хорасан (древнее азербайджанское шахство), горох (хорос ) и др..

Так этимологический материал достаточно "работает" на концепцию, по которой солнечный бог Хорос был далеко не случайно имя у славян. На основе стихотворения "диктуется" предположение, что именно Хорс стал прообразом Всехристианского Сына Божьего.

Зная Восток, поэт подает местные варианты имени Иисуса - прежде всего это мусульманский пророк Иса, которого давно признано того же Иисуса Христа. Или знаменитый индуистский отшельник ясас ... Если иметь в виду, что на время Иисус Христос выпал из поля зрения своих современников, а затем через некоторое время появился и начал творить чудеса (на этот предмет в ученом мире существует версия, что он находился в Индии и изучал йогу), то естественно предположить, что это одна и та же фигура ". В "котельной о Хорса хорошего" читаем:

ясас, Иисус Иса назывались первише Яса, ясень ветвями прикрыл мрак Марии - Мари, то, что богов качал.

Наконец, стихотворение-трактат бы подтверждает, что скифо-славянская легенда о непорочном зачатии бога солнца Яссы-Хорса в лоне богини мрака и подземного царства Мари (позже Марии) легла в основу известной христианской повествования.

В русле мифологического мышления построена и поэма "Бег солнца", начинается разделом, в котором автор словно пытается реставрировать средствами слова скифский звиростиль, донесений к нам только пластическим искусством древних сколотов (ювелирные изделия, росписи на керамике и т.д.) с изображениями грифонов , кентавров и других причудливых существ - полуптиц и полузверей, полулюдей и полукона.

А в одном окне, как посмотришь, будет сон, в котором странная птица, без головы, линьма несется над деревья на них не кора, а шкуры зверей различных резаных, чьи души тут же бродят - обросли зовсибич только корой, как наказанием ...

По той же "фонологикою", для поэта булава - это сросшиеся "буйволов голова" (кстати, древняя булава как ударное оружие именно такую ​​форму и малая), и кентавр не является загадочным существом - это "конь Таврии":

Слышишь, видишь, мимо Хортицу скачут степями кентавры, и каждый, и каждый - лошадь Таврии.

Интересно подает поэт "реставрацию" слова "день" в седьмой части поэмы: поскачет снова скиф-казак, пока не заилится дев ень или Ен в хода времени ...

Разве не о том Чудеса, скачущий по деревьям в "Слове о полку Игореве" говорится здесь, а ень - это имя Бога с признаком мужского начала (у древних турок и китайцев различались женские и мужские начала Инь-Инь и Ань-ень, наконец, не сохранились до наших дней и у нас в формах распространенных суффиксов - вспомним хотя бы ряд названий украинских месяцев на-й).

Конечно, в каждом отдельном случае разумение интертекстуальный компонента, а соответственно и целостной структуры художественного произведения требует большей или меньшей работы читательского интеллекта, определенной настроенности на "авторскую волну". Интертекстуальность всегда предполагает позатекстовои контекст с созвучным миром автора и читателя.

Насколько важно для автора и реципиента иметь такой общий позатекстовои контекст, нетрудно убедиться, например, из этих заключительных строк стихотворения Владимира Бровченко «А я уже, видит Бог, молодею": Зачем эта по молодости тоска

Зачем те нарекания и сожаления

Все суета, когда вокруг надругательство

Когда нет правды на земле.

Он возле дома мальвы живописные, - В них красота и тайна мировая! - Цветут мне и в новом веке,

Хотя пугаченько в лузе не вгава.

В проклята степе! Земля родная!

Электорат живет здесь или народ? ..

А коммунизма далей уже не видно,

Только поет тропа на город.

Проблемы сегодняшнего дня так открыто появились в новейшей Украине - с многочисленными надругательство и неправдами - слишком диссонируют с мировым красотой украинских мальвовых, которую, в конце концов, в состоянии оценить это население, если она просто электоратом. Строка "А коммунизма далей уже не видно" в определенной степени является ответом на предыдущий "Зачем эта по молодости тоска". Потому что для своего времени прецедентное название поэтического сборника Павла Тычины "Коммунизма дальше видны" уже никому не говорит о "мечту светлое будущее" нашего народа, да и вряд ли о чем-то вообще говорит для младшего поколения - в стихотворении же В. Бровченко она несет ироническую коннотацию , что особенно усиливается следующей строкой, где блестящий Тычины поэтизм "Поет тропа на город" приобретает же убийственной иронии - учитывая позатекстовои общественный, социальный контекст с печальной атрибутикой "кучмовоз" и "кравчучек", под которыми и тропинка уже давно не поет, а плачет.

Итак, поэзия, рассматривается адекватно прочитывается только с учетом вертикального тичинивського, контекста, что позволяет соответственно декодировать произведение, понять, наконец, функцию интертекстуальный компонента, играет чрезвычайно важную образно композиционную и смысловую роль.



[1] Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике //Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. - М., 1994. - С. 213.

[2] Там же. - С. 214.